День первый. Лобби. 6:47 утра.
Просыпаюсь на жёстком диване в холле хостела на Вайн-стрит, где пахнет несбывшимися надеждами актёров и дешёвым кофе из автомата. На стене — выцветший постер «Сансет бульвар», рядом — хедшот с надписью «Саймон Уильямс, актёр». Парень на соседнем диване храпит с открытым ртом, прижимая к груди резюме. Заглядываю — там стандартный набор: «Метод Станиславского, фехтование, способность генерировать ионическую энергию». Последнее зачёркнуто красным маркером.
«Положение Привратника», — бормочет он сквозь сон.
Без понятия, что это значит.
Выхожу на улицу. Утреннее солнце бьёт в глаза, и город уже проснулся — кто-то везёт тележку с оборудованием, кто-то курит у входа в студию, кто-то судорожно листает телефон, проверяя, не пришло ли письмо от агента. Не пришло. Никогда не приходит.
10:30. Коридор студии.
К обеду я уже сижу в коридоре, где идут прослушивания на ремейк старого супергеройского фильма. Режиссёр — легендарный Вон Ковак, имя которого произносят с придыханием и лёгким испугом. Девушка справа от меня нервно перелистывает сценарий. Парень слева репетирует монолог, двигая губами без звука.
Рядом со мной — два типа, которые явно не вписываются в общую картину.
Первый — молодой, серьёзный до болезненности. Тот самый Саймон Уильямс из хостела. Он что-то строчит на бумаге — похоже, это биография персонажа с двумя репликами, на три страницы и каким-то пометками. Кажется, он слишком старается. Наверное, думает, что это роль его жизни.
Второй — британец лет шестидесяти с манерами шекспировского актёра и усталыми глазами человека, который слишком много повидал. На бейдже вижу имя: Тревор Слэттери. Он что-то объясняет Саймону у кулера: «Актёрство — это призвание, дорогой, самое важное, что можно делать в жизни». Звучит одновременно смешно и грустно, потому что похоже, что он действительно так думает.
Присматриваюсь к британцу. Лицо знакомое.
«Вы же тот актёр, — не удерживаюсь я, — который работал на Киллиана? Мандарин?»
Тревор медленно поворачивается. Улыбается устало. «Я отсидел за это, молодой человек. Отсидел и вышел. Теперь я играю в постановках по Шекспиру, иногда попадаю в сериалы».
Саймон смотрит на него с чем-то вроде благоговения. «Мы встретились на показе «Полуночного ковбоя», — говорит он мне тихо.
«Единственный фильм с рейтингом X, получивший «Оскар», — киваю я.
«Два человека, пытающихся выжить в городе, который их пережёвывает», — добавляет Тревор, услышав нас, и отпивает воды из пластикового стаканчика. Уводит Саймона на личный диалог.
Где-то за дверью кричит ассистент режиссёра. Кто-то плачет в туалете. Обычный день на кастингах в Голливуде.
15:00. Соседний бар. Выпивка с монтажёром.
Иду на обед в соседний бар, где монтажёры и другие киношники давятся дешёвыми бургерами и жалуются на жизнь. Один из них — Майк, усталый парень с залысинами и пятнами кофе на футболке — соглашается поговорить за пиво.
«Знаешь, что самое странное в этом проекте?» — он откусывает бургер, жуёт, смотрит в пустоту. «Первые три эпизода я монтировал и думал: они что, специально тянут? Каждая серия по двадцать пять минут, и это как разрезать фильм на куски, понимаешь? Нет ритма. Нет воздуха».
«А дальше?»
«Дальше четвёртый эпизод. Про Привратника».
Он замолкает. Допивает пиво. Заказывает ещё одно.
«Мы сняли его в чёрно-белом цвете. Отдельное кино внутри проекта. История про вышибалу из ночного клуба — ДеМарра Дэвиса. Парень получает способность превращаться в живой портал. Люди могут проходить сквозь него, как через дверь».
«Это… странно».
«Это пи***ц как странно, — соглашается Майк. — Он спасает посетителей клуба во время какой-то заварухи. Среди них — Джош Гэд. Ну, тот самый, который озвучивает мультики. Гэд становится его менеджером, раскручивает его, и ДеМарр мгновенно превращается в звезду».
«Но?»
«Но ДеМарр не так чтобы хотел этого. Он был доволен своей жизнью. Ему нравилось работать вышибалой. А тут — камеры, съёмки, контракты. И финал…» — Майк смеётся, но смех какой-то нервный. — «Финал — это просто космос. Они снимают трюк для нового фильма. Что-то идёт не так. Гэд оказывается запертым внутри ДеМарра. В буквальном смысле. В карманном измерении, из которого нет выхода».
Я молчу. Не знаю, что сказать.
«Голливуд паникует. Вводят закон — «Положение Привратника». Суперсилы на площадке запрещены. Точка. Карьеры рушатся за одну ночь».
Так вот почему тот парень зачеркнул «ионическую энергию» в резюме.
«А что с Гэдом?»
Майк пожимает плечами. «Он всё ещё там. Внутри. Где-то в параллельном измерении. Съёмочная группа говорит, что в эпизоде был клубный ремикс «In Summer» — ну, той песни из мультика про снеговика. Гэд в окружении охранников. Абсурд. Но работает. Тем более, что основано на реальных событиях».
Он допивает пиво и встаёт. «Слушай, не говори никому, что я это рассказал, лады? Студия не любит, когда мы болтаем про будущие премьеры».
Уходит. Я остаюсь сидеть, глядя в пустой стакан и думая о том, что в этом городе суперспособности — не дар. Это клеймо. Забавно, при живых-то Мстителях.
День второй. Ночь на студии. 3:20.
Ночую прямо в студии — охранник закрывает глаза за двадцать баксов и обещание не трогать реквизит. Просыпаюсь в три ночи от звуков — кто-то репетирует в соседнем помещении. Выхожу в коридор. Саймон и Тревор сидят на полу, прислонившись к стене, с распечатками сценария в руках.
«Техника без эмоции — это механика, дорогой», — говорит Тревор.
«Но эмоция без техники — хаос», — возражает Саймон.
Они замолкают. Потом смеются. Потом снова начинают с начала — монолог из «Амадея». Саймон спотыкается. Тревор поправляет — мягко, почти отечески.
Я стою в тени и слушаю. В этот момент понимаю, что всё остальное — деньги, слава, большие роли — вторично. Главное — вот это: два человека, которые отчаянно хотят быть увиденными, репетируют в три часа ночи, потому что больше делать им нечего.
День второй. Утро. Курилка за углом.
Утром ловлю того же монтажёра в курилке. Он нервно затягивается и смотрит на меня с подозрением. «Ты ещё здесь?»
«Ночевал».
«Понятно. Слушай, вчера я не всё сказал». Он оглядывается. «Проект — он как будто сырой, понимаешь? Первые эпизоды тянутся. Потом тот самый четвёртый — бам, чёрно-белое кино, все в восторге. А дальше снова… непонятно что. Как будто они боятся довести до конца».
«Боятся чего?»
«Того, что это не про супергероев. Что это просто про двух актёров, которые пытаются выжить. Студия не любит такие истории. Им нужны битвы, взрывы. А тут…» — он машет рукой. — «Тут парень светится, когда нервничает, и это вся его суперсила. Финальная битва есть, конечно. Режиссёр снимал её без энтузиазма, как будто по контракту обязан».
«А линия со шпионажем, ты что-то такое говорил?»
«Обрезана. Один из героев работает на Департамент, шпионит за товарищем, но эта штука теряется за бесконечными диалогами. Брат главного героя вообще появляется на пару эпизодов, а потом исчезает, как будто его вырезали на монтаже. Что, собственно, и произошло».
Он докуривает и уходит. Я остаюсь стоять у стены, где висят постеры старых блокбастеров. Все эти миры, все эти истории — а в итоге самое сложное — просто попасть в кадр.
День третий. Парковка. 18:45.
Выхожу на парковку на закате. Саймон и Тревор сидят в машине. Окна открыты. Слышу обрывки: Шекспир, снова, бесконечно. Саймон спотыкается на реплике. Тревор поправляет.
Они смеются. Молчат. Начинают снова.
Подхожу ближе. «Можно вопрос?»
Саймон оборачивается. «Опять ты, парень, который всё время торчит в коридорах».
«Журналист».
«Значит, наблюдатель», — усмехается Тревор. «Что хочешь знать?»
«Зачем вы это делаете? Репетируете в три ночи, сидите в машине до темноты. Зачем?»
Саймон молчит. Тревор смотрит на закат. «Потому что, молодой человек, это единственное, что у нас есть. Мы не спасаем мир. Мы просто хотим, чтобы нас увидели. И это, как выяснилось, намного сложнее».
Саймон кивает. «В этом городе суперспособности — не преимущество. Это помеха. Ты светишься — тебя увольняют. Ты слишком стараешься — говорят, ты переигрываешь. Ты недостаточно стараешься — говорят, что ты безэмоционален. Замкнутый круг».
«Но вы продолжаете».
«А что ещё делать?» — Тревор улыбается той усталой улыбкой человека, который видел слишком много, но не разучился надеяться.
Они снова начинают репетировать. Я ухожу.
День третий. Выход. Полночь.
Иду по Вайн-стрит обратно к метро. Город ночью выглядит почти красиво — неоновые вывески, редкие машины, силуэты пальм на фоне тёмного неба.
Захожу в хостел. Какой-то новенький парень с хедшотом спит на диване. Завтра у него прослушивание. Он не знает, что ему не перезвонят. Но он всё равно придёт.
Как Саймон. Как Тревор. Как все эти люди в коридорах, которые верят, что если достаточно стараться, мир их заметит.
Наивные идиоты.
Но, может быть, мужество и состоит в том, чтобы быть наивным идиотом, который продолжает репетировать в три часа ночи, зная, что шансы почти нулевые.
Выхожу на улицу. Закуриваю. Смотрю на холмы, где мерцают огни особняков — тех, кому повезло, кто пробился.
А где-то в параллельном измерении всё ещё сидит Джош Гэд, запертый внутри Привратника, и слушает клубный ремикс «In Summer» на повторе.
Голливуд, детка. Город, где пройти кастинг действительно сложнее, чем победить злодея.
Понравился материал? Поделись с друзьями:
Похожие статьи:
