4 июня 1989 года был обычный день. 4 июня 1989 года пекинские демонстранты заполонили площадь Тяньаньмэнь. Граждане КНР были спровоцированы смертью секретаря КПК Ху Яобана и требовали исторически упущенной свободы, неуловимой демократии и насущной отмены «железных рисовых мисок». По официальным оценкам, в площадных гетакомбах был умерщвлен 241 человек, по независимым от 7000 до 10000. Жертвенный «бык» пал во имя Дэна Сяопина – теневого, но неоспоримого лидера страны, приобретенная фамилия которого буквально означает «маленькая бутылка». В день революции на Тяньаньмэнь протестующие разбили десятки тысяч пол-литровых бутылок из-под Pepsi Cola.
В свежем фильме китайского неофита Би Ганя тоже бьются бутылки. Бунтующая красотка, списанная с Фэй из «Чунгкингского экспресса», швыряет стекляшки об пол, а уже через минуту камера находит властного человека в кителе, попивающего американскую газировку. Удивительная и вряд ли случайная рифма «Воскрешения», у которого, кажется, на любую ассоциацию найдется заготовленный референс. Открывающие двадцать минут картины – это и вовсе обратная перемотка двух первых десятилетий кинематографа: от «Рук Орлака» и до «Политого Поливальщика», от «Носферату» и до колоризации в духе Абеля Ганса или Жоржа Мельеса с титрами на состаренной бумаге.
Может показаться, что Би Гань собирается миксовать китайский фольклор и пересказ истории европейского кино для азиатского страждущего зрителя, но затем он демонстрирует важность проговаривания чужих слов, даже если твой язык давно отсекли. «Найди самый горький камень и ударь по больному зубу» – для Би Ганя горечью взвыли 100 лет мирового кинематографа, ларцы которого режиссер открывает не спеша и с восторгом. Восторг обоюден, и у смотрящего «Воскрешение» возникает закономерное «если бы». Если бы сидячий Будда раскололся на десятки черепков, если бы искусство вне демократии было менее «аварийным», если бы европеец помыслил традиционным иероглифом или хотя бы увидел луну в китайском зрачке, оттиск этого зрачка в видоискателе киноаппарата… А он и увидел!
Би Гань – не то чтобы первый и единственный режиссер Китая; вообще-то он достаточно молод, да и снял всего три полнометражных фильма и только недавно успел получить первую награду крупного кинофестиваля. Однако у него есть преимущество: он другой. Великие китайские режиссеры разбросаны по «субсидированным» профессиям и научным специализациям: социолог Цзя Чжанкэ, историк Чжан Имоу, антрополог Ван Бин; менее престижны опальный «беспартийный» антрепренер Чэнь Кайгэ и хроникер Хоу Сяосань (в стороне «опасный для общества» порнограф Лоу Йе).
Би Гань же – все равно что поэт у конвейерной ленты или печи для переплавки чугуна, чайный церемониймейстер посреди нефтяной лужи, который снимает в аутентичных для Поднебесной сеттингах, умеет найти и разминировать национальную травму, но всецело служит ремеслу родом из Франции, сотрудничая с продюсерами из Марселя и Лиона – Оливье Пером и Шарлем Жиллибером и французской и одновременно межгалактической инди-группой M83.
Возможно, именно соприкосновение с родиной кино придало фильму снобистскую оснастку: Би Ганю трудно сдерживать материал и желание показать осведомленность. Вокруг слишком много доноров, поэтому у «Воскрешения» появилось два сердца, три щитовидные железы и еще столько же толстых кишок (чувство юмора у китайца всегда работает с элементами человеческого низа).
И в то же время картине важно пестовать зрелищность, исследовать жанр, коих у Би Ганя скопилось под десяток. Научно-фантастическая основа, нуар в полуночных тонах, слитый с корейским триллером, разговорчивый пастиш, следы эссеистской манеры, бади-муви наподобие «Бумажный Луны» Богдановича, религиозная комедия, чжигуай сяошо (китайский кайдан до кайдана). Где рождается жанр, там зачинаются новые ритм и прием. Если «Воскрешению» необходимо пустить интертитры и крутануть диафрагму, то оно перемещает зрителя в первую половину 20 века, если фильму угодно дать получасовую сцену одним кадром, то и киноязык становится технологичнее, а повествование уносится в 1999 год.
31 декабря 1999 года был обычный день. 31 декабря 1999 года умерло тысячелетие, а вместе с ним и несостоявшийся проект китайского мечтателя. Мир Би Ганя – это мир долголетия без сновидений, тело в постели, не пробовавшее собственных грез, а значит его время пришло. Пускай мечтатель обольет себя из шланга, провернет идеальную аферу, побогохульствует, совершит убийство, станет новым Господином Месть, овладеет девушкой в коротких шортах и выживет, несмотря на выстрел властолюбивца, попивающего газированный напиток.
Би Гань вел рассказ, захлебываясь от нетерпения, с оглядкой на сломанный циферблат, чтобы успеть для самого себя и для каждого зрителя уместить сто лет непрожитой жизни в два с половиной часа богатого аудио-визуального светопредставления, ибо только свет полностью заполняет комнату.
Понравился материал? Поделись с друзьями:
Похожие статьи:
