Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Иосиф Бродский, «Конец прекрасной эпохи»
Последний расцвет импрессионизма, последний взлет в остром ощущении хаоса снаружи и боли внутри — цикл «Кувшинки» Клода Моне. Любимая жена скончалась, сын вскоре должен отправиться на фронт, зрение замутнила катаракта, Франция — в пучине Первой мировой, Европа — в угасании «прекрасной эпохи». Но Моне пытается справиться с кризисом. Он покупает двухэтажный домик в Живерни под Парижем и кропотливо проектирует свой сад, который будет писать следующие двадцать лет.
Сейчас на фоне «Кувшинок» Клода Моне меняет наряды и позирует девушка контентмейкера Себа (Абрахам Ваплер). Платье не сочетается с изумрудно-голубоватыми оттенками, поэтому цвет этой картины за спиной, пожалуйста, измените. Может показаться, что Седрик Клапиш то ли закатывает глаза, то ли разводит руками, сетуя на неопределенность цветов нашего времени, которые могут изменяться на экране за секунды. Они мимикрируют под стили и эпохи с привычной (после) постмодерна непринужденностью. Но мало просто показать форму современности, Клапиш пытается найти взаимосвязь эпох. И выбирает для этого самую прозаическую и в то же время самую трогательную метафору — семейное древо.
В «Цветах времени» — три эпохи: современность, которая выражается в фигуре Себа, прошлый век, который выражается в Адель (Сюзанн Линдон), и середина XIX века, которая выражается в ее матери. И пока Адель покидает свою нормандскую идиллию, чтобы найти в Париже семью, наследники слетаются в родовое гнездо перед его продажей в современном мире. Они должны дать согласие на снос деревенского домика, который, как оказывается, не только мешает властям построить новый ужас модернизации (с парковкой), но и хранит воспоминания.
Все двадцать человек — потомки Адель, простой девушки, которая сто лет назад тоже любила, чувствовала, искала себя. И канула в лету. Со всеми своими влюбленностями, чувствами и поисками. Теперь о ней неизвестно ничего, но четверо из ее многочисленных наследников решают это исправить. Они принимаются исследовать материальные остатки ее жизни, пытаясь сконструировать не только саму Адель Вермийяр, но и ее мир.
Среди членов семьи, разбирающих скудные артефакты прошлого века, находится и двойник Адель — такой же молодой, неопытный и отчаянно разрывающийся между двумя мирами Себ. Он назван модным словом «контентмейкер», но и сам еще не решил, сможет ли положить душу на алтарь современности. После встреч со своей подругой, той самой, предложившей пожелтить «Кувшинки», он заглядывается на словно вневременную девушку, поющую под акустическую гитару на фоне Парижа.
У Вермийяр тоже было похожее роковое решение, и она тоже выбирала между технологическим прогрессом и вечной лирикой души, только в ее случае — между фотографией и живописью в лице двух своих юных соседей: Люсьеном и Анатолем. Выбор она сделала, конечно, в пользу живописи. Был ли это естественный ход вещей или привычка семьи Вермийяр — мы, возможно, никогда не узнаем. Ведь и мать Адель тоже когда-то решила остаться с молодым художником, пишущим рассвет в серо-голубоватой дымке.
«Цвета времени» препарируют эпохи в поисках преемственности между ними. И, как любой уважающий себя человек, Седрик Клапиш находит связь, конечно, в любви и искусстве. Но не зря все его герои-двойники — не люди искусства. Они лишь наблюдатели. От них не зависит художественный процесс, поскольку про взаимосвязь гениев можно почитать в научных статьях, послушать на публичных лекциях, в разговорах студентов-искусствоведов за обедом.
Режиссер делает мысль о вечном повторении более бытовой. Более близкой. Его герои — обычные люди, их эпоха влияет на их мир, но не формирует его полностью. Такая интонация сообщается и с современным подходом, обращающим все большее внимание на мир вещей, предметов, окружающих людей. Маленьких декораций, хранящих необъятные чувства.
Кусочек холста с неразборчивыми однотонными штрихами кажется безынтересным, пока его история не рассказана. Для Себа — это странная вещица пра-пра-прабабушки, для Адель — способ найти отца, для ее матери — одно из последних воспоминаний с любимым человеком, для мира — часть рождения импрессионизма. Хотя последнее интересует Клапиша в меньшей мере.
Помимо любви и искусства в категорию вечности «Цветов времени» входит и место. В ритме монтажных склеек между эпохами нет сравнения. Наоборот, подчеркивается монументальность, незыблемость Парижа. На улицах может быть разное наполнение, но душа всегда одна. В связке любовь — искусство — Париж не хватает только Годара или Бертолуччи, но Седрик Клапиш учит концентрироваться на маленьких частях в декорациях глобального целого.
«Цвета времени» используют любовные линии как фундамент, но система координат фильма намного шире. Романтическая часть вскрывает преемственность эпох, а столетия связаны людьми. Поэтому цвета и оттенки формируются под весом всего предшествующего, всего многократно повторенного и пережитого поколениями — всего трогательного, всего ценного, всего робкого, всего по-юношески глупого, всего, что мило сердцу, всего вечного. Всего человеческого. А у этого может быть любой цвет. Хоть желтый.
Понравился материал? Поделись с друзьями:
Похожие статьи:
