29 апреля в Воронеже была представлена новая работа Андрея Натоцинского «Наум.Предчувствия» про главного хранителя истории нашего кино Наума Клеймана. Обсудили с режиссером молодость души, пользу иллюзий и всегда современного Хуциева.
– Почему ты решил снимать документальный фильм о Науме Ихильевиче? Кого ты увидел в его фигуре?
Я начал снимать из необходимости. Просто потому, что не мог не сделать этого. Наверное, сейчас таких людей очень мало осталось, кто может отослать тебя буквально во все стороны. От него гонцы ведут во все концы истории.
– В какой момент ты понял, что Клейман будет не главным героем в этом фильме, а неким проводником между эпохами, между историей кино, историей страны?
К счастью, во многом этот фильм складывался интуитивно, и нельзя сказать, что был момент, когда я что-то решил. Не могу утверждать, что Наум в этом фильме главный или нет. Я старался создать, прежде всего, гармоничное единство. Мне кажется сделать это с Клейманом очень легко, потому что он сам по себе человек цельный и нерушимый. Если прислушаться к нему, то, наверное, эта аура может распространиться и вовне.
– В картине мысли Наума Ихильевича, его воспоминания часто продолжаются кадрами из классики мирового кино. А как этот монтажный прием похожий на поэзию вообще родился?
Это как спросить поэта, как рождаются его стихи. Вряд ли он ответит. Но мне никогда не хотелось комментировать слова Наума. Было желание больше создать какое-то пространство контрастов, может быть, воспользовавшись какими-то его намеками, тем, чего он не проговорил. И даже больше — создать некоторое пространство времени, для которого подходил тот или иной фильм и кусок, мелодия. И вот они уже создают напряжение и атмосферу, которые выстраивают мир картины.
– Я читал много рецензий, и там не раз отмечалось, что в фильме присутствует излишняя монументальность в изображении героя. Но мне показалось наоборот. Ты не пишешь его парадный портрет. Вот скажи мне, пожалуйста, как при такой влюбленности в героя тебе удалось эту дистанцию всё-таки удержать и не превратить это в некий панегирик?
Я думаю, очень плох тот автор, кто не может дистанцироваться от героя, и я был бы рабом любви. Но, к счастью, этого удалось избежать. Уверен, что помогает здесь, в первую очередь, моя профессия. Ведь единственное, ради чего мы это делаем, — это создание кинематографического произведения. Оно всегда больше героя, говорит о времени. Если ты идешь, как любит говорить мой мастер Александр Николаевич, таким послушным осликом за героем, как, например, любят делать в некоторых документальных школах нашей страны, то на самом деле такое следование больше похоже на рабство. Мне это нежелание высказаться совершенно не близко.
– Вообще Наум Ихильевич, в понимании, допустим, моих сверстников — это такой благородный старейшина, гуру, который может сказать очень важные мысли о нашем времени, о нас самих. Но в твоем фильме он несколько иной, в нем сохраняется эта мудрость, но при этом он где-то озорной, где-то смешливый, где-то даже в чём-то хулиганистый. Была намеренная задача сломать этот образ в глазах зрителей?
Умысла не было. Человек, как известно, это сложный комплекс противоречивых течений, чувств, потенций. Хороший актер амбивалентен, он широк. Поэтому мы ценим Марлона Брандо, Клауса Кински или Марчелло Мастроянни. Потому что они дают нам тот диапазон, в котором могут быть в одной сцене, а порой даже в одной фразе очень разными. Они меняются. Я думаю, что у Наума есть этот огромный, прежде всего, человеческий диапазон. И мне хотелось, чтобы зритель это узнал и увидел. Клейман всегда удивляет.
– Чем именно тебя поразил Клейман. Я знаю, вы знакомы с ним более двух лет.
Удивить порой можно совсем простыми вещами. Например, моментальным чувством родства. Ты ждешь, что он окажется патриархом и великим старцем, который благословит тебя, но видишь совершенно иное. Ты удивляешься от живого и настоящего, что казалось уже быть не может. Я переживаю это чудо каждую нашу встречу. Если я иногда способен мыслью где-то заржаветь, состариться или быть чрезмерно тяжеловесным, то в Науме этого никогда не было.
– Я знаю, что Клейман был товарищем Шпаликова, хорошо знал Годара, дружил с Шукшиным. Человек, который в наших глазах поменял мнение о фигуре Эйзенштейна, которого долгое время считали советским пропагандистом, но именно благодаря Клейману мы поняли, что Эйзенштейн — это личность, которая пересобрала устройство кино. И вот, вы вместе с Вячеславом Шутовым, с Сергеем Кальварским входите в его ближний круг и даже бываете у него дома. Не кажется ли тебе, что при просмотре возникает некая дистанция между обычным зрителем, когда мы это смотрим, и вами, которые отлично знаете Наума Ихильевича?
Дистанция — не всегда плохо. Герой, актер или режиссер не обязаны быть друг другу или зрителю милыми и добрыми собеседниками. Возможно, именно поэтому, существуют произведения.
Хотя я сейчас себя сразу опровергну и скажу, что люди, которые встречаются с Наумом после лекции, чувствуют себя принятыми в самом теплом смысле этого слова. Они выражают ему свои мысли, кто-то говорит о своих мечтах и он слушает их с неподдельным интересом и вовлеченностью. И это поражает людей глубоко, потому что мы не так часто встречаем подобных людей в жизни.
– В центральной сцене фильма, Клейман и Сокуров беседуют о неясном будущем кино, современном киноведении и утраченном ВГИКе. Я вспомнил, что в одном интервью ты рассказывал, что не сильно доволен нынешним состоянием кинокритики. Как тебе кажется, можно ли исправить эту ситуацию ?
Наверное, для начала нужно понять, какой идее ты служишь. Если деньгам, быстрой славе и «тусовке» — это одно. Серьезный разговор о киноведении возможен только при наличии образования и преданности кинематографу. Я устал быть критиком кинокритики, моё дело, конечно, снимать фильмы, но кризис очевидный. И я думаю это видят и другие люди.
В индустрии много малодушия, потому что все хотят заработать и написать наскоро текст. Легко, конечно, написать по первому впечатлению, ведь часто и картины выходят, которые не позволяют их анализировать глубоко. Редко выходит кино, которое может тронуть тебя сильнее уровня впечатлений или какой-нибудь картины дружеских или не очень связей.
По-хорошему, кому-то нужно приносить клятву, конечно, не Гиппократу, но какой-нибудь великой фигуре кинематографиста. И тогда было бы неудобно писать плохо. Я надеюсь, мы вернемся к тому, чтобы режиссеры давали повод говорить о себе серьезно.
Речь не только о российском, но и о мировом кинематографе, потому что кризис повсеместный. Я думал, что такого рода потрясения, которые мы сейчас переживаем приведут к тому, что язык искусства будет меняться. Но пока так сказать нельзя. Надеюсь, что рядом есть люди, которые по духу своему борются за возможность высказаться иначе.
– У нас, возможно, утратилась традиция преемственности, разве нет? В фильме фигура Клеймана связывает эпохи и времена. Вот есть курс Александра Сокурова и мы все знаем выдающихся молодых режиссеров, вышедших из-под его крыла. Есть мастерская Сергея Соловьёва, у которого также есть достойные ученики, побеждающие на различных кинофестивалях. Но сама школа, кажется, с каждым годом мельчает. Некоторые мастера бронзовеют, и их подопечные не получают ничего.
Наум меня приучил к тому, что нет плохого времени. В разные времена были деятели покрывшиеся бронзой и утратившие эту самую школу. Повторюсь, кризис налицо, но надо дело делать и всеми силами спасать этот тонущий корабль, благо мы не потеряли кормчих, пока есть люди, которые могут нам рассказать как дыры заделать в этом корабле мы не потонем. По крайней мере, я еще витаю в этих сладостных иллюзиях.
Главная удача нашего непростого времени в том, что каждый сейчас может снять фильм. Будь это телефон, GoPro-камера или рентгеновская и тепловизионная съемка. Доступ к таким технологиям есть у многих. Главное чтобы была потребность и желание свой киноязык защитить и представить его всему миру.
– В фильме Наум Ихильевич говорит о понятии предчувствия. Рассказывает, что он бывший студент физмата впервые приезжает в Москву во ВГИК. Его тянет туда неведомая и необъяснимая сила. С картонным чемоданом он запрыгивает в проезжавшую поливальную машину и как герой оттепельного кино устремляется к профессии, которая станет делом его жизни. Я привел этот эпизод, потому что знаю, что ты сейчас работаешь над незаконченной финальной картиной Марлена Хуциева «Невечерняя». Что ты испытал, когда впервые увидел рабочий материал на монтажном столе.
Я испытал большую жажду работы. Не часто можно сесть в монтажной и прочувствовать такое. Это кино, которое невозможно представить в нашем времени и то, что оно выйдет в этом или следующем году на большие экраны, прецедент прежде всего проникновения в иную интонацию на которую не способен, наверное, ни один сегодняшний режиссер. Потому что язык Хуциева уникален, он снимал это как последний фильм, сумму некого опыта.
«Невечерняя» очень консервативна, как «Июльский дождь» или «Застава Ильича», но при том обладает молодым дыханием и его я пытался поддержать полностью, чтобы в нашем дне это острее ощущалось.
– Насколько мне известно, эта картина стала для Хуциева долгостроем и снималась порядка 15 лет и, когда Марлен Мартынович умер, фильм три раза пробовали перемонтировать, показывали одну из первых версий в знаменитых Белых столбах и даже привозили на фестиваль в Локарно. Видел ли ты этот вариант и сильно ли он отличается от нынешнего ?
Там отсутствовала почти половина материала. Это было больше похоже на пробу, некий эскиз. Вместо слов была только музыка, а изображение полностью черно-белое.
Сейчас же мы имеем дело с двухчасовым фильмом, где есть строгое развитие сюжета, при этом картина лишена четкого нарратива, ведь это ряд встреч и разговоров и разворачивающихся вокруг них ощущений. Большую часть кино занимают диалоги между Чеховым и Толстым.
– Когда ты прикоснулся впервые к наследию Хуциева были ли опасения, что ненароком авторский замысел может измениться и потерять первоначальный образ?
Слава богу этот страх был не только у меня, но и у Наума, Али Хамраева. Эта работа стала для нас преодолением этого чувства. Мы боролись за сохранение особой хуциевской интонации. И кажется у нас это получилось.
– Сейчас, когда фильм почти готов, есть ли вероятность, что он раздвинет сегодняшнее нелетное время, когда молодые пытаются снимать важные фильмы, которые игнорируются большими экранами. Может ли эта картина сломать барьеры?
Этот фильм — вызов. У него будет много горячих и страстных поклонников, но найдутся и те, кто отмахнется. Это симбиоз некой поколенческой работы. Мы очень много работали с Костей Червяковым над звуком. Это потрясающий молодой человек.
Звучание картины — тоже молодое, но не современное как можно было бы подумать. И вот это соединение, которое было в Хуциеве, — что-то юное, а что-то консервативное и где-то даже эпическое, — в фильме есть. Думаю, что мы скоро узнаем как это развернется. С большим азартом жду первого большого показа.
Понравился материал? Поделись с друзьями:
