В «Баранкиных» ты сыграл главного злодея Велимира, который охотится за волшебными камнями. В чём вы с ним похожи, а в чём разные?
Мы похожи причёской, она у нас практически одинаковая. Меня, кстати, это очень радует (улыбается). А если серьёзно, мне сейчас сложно ответить на этот вопрос.
– Ты в основном играешь отрицательных героев. Как к этому относишься?
Я не согласен с этим утверждением. Я играю не только отрицательных персонажей. Например, одна из моих последних работ – сериал «Натали и Александр», там у меня роль Николая I. Я не считаю, что это отрицательный герой.
Также в сериале «Чужие деньги» я сыграл друга главного героя, которого зовут Ослик. Его биография не наполнена какими-то гладкостями и добродетелями. Тем не менее я тоже не считаю его отрицательным. Я пытался сделать из него какого-то такого трепетного добряка-авантюриста. Не знаю, получилось или нет, но я очень старался.
К тому, что я иногда играю отрицательных персонажей, отношусь хорошо. Я бы даже сказал, естественно. Потому что без них сложно понять, что в нашей жизни есть положительного. Плохое и хорошее появляется только на контрасте друг с другом. Само по себе каждое из них какое-то ровное.
Мне кажется, своими отрицательными ролями я дополняю палитру того или иного кинематографического изыска.
– Как говорится, без тьмы нет света.
Так и есть. Да, возможно, это банальщина, но я действительно так считаю.
– Ты часто говоришь о том, что любишь играть бытовую драму, где человек проходит некий путь и в конце что-то про себя понимает, а вот с комедией тебе сложнее. Расскажи, как Велимир живёт в рамках комедии? Как тебе самому в этом?
Самая сложная задача для меня в роли Велимира – сохранить эту отрицательность в комедийном жанре. Зритель сможет оценить, удалось мне решить её или нет. Было тяжеловато понять, где нужно включать антиобаяние и бытовой реализм с его жёсткостью и отрицательностью.
С другой стороны, режиссёры и партнёры на площадке помогали мне нащупать ту грань, как такого персонажа преподнести. Даже во время съёмок я продолжал искать: как здесь, а как вот тут, не говоря уже о подготовке к съёмочному процессу.
Я простраивал эту линию с первой до последней серии, чтобы в самом финале бытовой реализм выстрелил. Чтобы он настроил зрителя на то, что мы всё-таки серьёзно рассказываем эту историю, что моего персонажа действительно что-то волнует, что он не делает вид такого всего из себя грозного охотника за камнями. Что за этой охотой за камнями есть какой-то важный подтекст, в том числе, и для моего персонажа.
Я думаю, что зритель поймёт главный мотив Велимира. Герой, безусловно, меняется от серии к серии, в зависимости от того, что происходит. Из каждого нового эпизода мы узнаём, что им руководит по-настоящему, почему камни так сильно ему нужны.
– Что ты смог дать Велимиру? Какую свою черту характера привнёс в этого персонажа? И как тебе это помогло его сыграть?
Я считаю себя романтичным человеком, поэтому привнёс какую-то нотку романтики. И тут мне тоже было довольно сложно это сделать, потому что производственный процесс порой очень непредсказуемый. Поэтому мне иногда приходилось спорить с коллегами и настаивать на каких-то сценах, а другие приходилось дополнять, чтобы раскрыть своего персонажа ещё и с романтической стороны.
Знаешь, мне казалось тогда и кажется до сих пор, что без этой романтической нотки сопереживать Велимиру зрителям было бы тяжело. Именно поэтому я ему и добавил черту романтизма.
– А в чём конкретно эта романтика заключается? Что такого ты делал?
Я пробовал говорить о том, что всякому злу на самом деле требуется любовь (улыбается). Я, как злой персонаж, попытался быть понятным в процессе. Мне самому интересно, получилось или нет. Вместе со зрителем слежу за новыми сериями и за тем, как и что удалось показать. Нужно сделать так, чтобы это было ещё и забавно – не душно, а смешно. Важно не терять жанр.
– Скажи, а что такого есть в Велимире, чего ты сам не приемлешь? Какие-то черты характера, которые тебе не присущи?
Ультимативная жёсткость не нравится. Мне кажется, что любому человеку присуще всякое при определённых обстоятельствах. Человек может быть совершенно жестоким, нужно только поставить его в определённые обстоятельства. Другой момент, что я стараюсь избегать таких обстоятельств, а Велимир в данном случае идёт в них намеренно. Но опять же, у него есть свой мотив, поэтому я его не осуждаю. Мне его жаль.
– Чем тебя привлёк этот проект?
Мне очень хотелось попробовать себя в новом жанре. В подобной комедии текст написан очень, что называется, выпукло. Это такой способ разговора со зрителем. Меня такие вещи, если честно, пугали и пугают.
Чем именно они меня пугают? Мне страшно, что это может выглядеть несерьёзно, в плохом смысле слова. И эта несерьёзность граничит с тем, что она может быть вообще ненужной. А мне довольно страшно делать ненужные вещи, делать что-то просто так. Я боялся, что проект будет очередным «просто так». А мне бы этого не хотелось. И мне кажется, что-то получилось. Но надо смотреть результат.
– Мне, как зрителю, хочется поближе познакомиться с Велимиром. В первых четырёх сериях у него, к сожалению, мало экранного времени. Такие отрицательные персонажи как раз интересны тем, что показывают свою тёмную сторону и не стесняются её. А ведь она есть у всех нас. Велимир владеет камнем бессмертия. Как ты думаешь, нужно ли бессмертие человечеству?
Я считаю, что оно не нужно (улыбается).
– Почему?
Человеку необходимы границы. Не нужно воспринимать ограниченность как что-то плохое. В ней рождается ценность. В то же время, с этим не стоит перегибать. Любой перегиб душит жизнь. Но, как говорится, капля яда способна дать человеку выздороветь. По сути, смерть – это капля яда в человеческом бытии. Как бы страшно и жутко ни было признавать это, но смерть нам необходима. Да даже думать об этом тоже страшно.
Я не хочу романтизировать и воспевать смерть. Просто считаю, что чем чаще мы об этом задумываемся, тем полнее становится жизнь. Это как дедлайн в проекте – можно откладывать его бесконечно. Но когда у тебя есть дедлайн в прямом и переносном смысле, особенно, когда ты его чувствуешь, и у тебя от этого что-то зависит – ты начинаешь вкушать жизнь интенсивнее. Тогда и появляется жизнь, а всякие думы о бессмысленности пропадают. Потому что есть предел. В этом смысле смерть как предел – хорошая штука.
– Пожалуй, соглашусь. Как и многие люди, я редко задумываюсь о смерти. Кажется, что у тебя целая вечность впереди, зачем об этом думать. А ты не боишься смерти?
Боюсь. Я до конца не понимаю, что это такое. Все мои рассуждения – самообман немножечко. Я об этом думаю, но меня эта неизвестность так же пугает. Особенно она меня начинает пугать, когда проявляется. Например, ты заболел, у тебя температура сорок. Тебе в этот момент вообще не до романтики, ты думаешь, что поскорее бы это прошло всё.
Ещё когда близкие или какие-то важные люди уходят из жизни, ты тоже думаешь: а что, если я следующий? Это так обезоруживает и порой так сильно сбивает весь энтузиазм, а иногда тонизирует.
У меня абсолютно гибкое к этому отношение. Сегодня меня это заряжает и толкает вперёд, завтра – наоборот, гасит и тушит, и надо выкарабкиваться из этого ощущения.
– Я так понимаю, что ты не хочешь стать бессмертным. Но если бы такая возможность была – на что потратил бы вечность?
Если бы ко мне сейчас прилетел какой-то вампир — Эдвард Каллен, например — и укусил меня за шею без моего спроса, поставил бы перед фактом: «Ну всё, чувак, такая тема (смеётся). Ничего личного, просто есть хотелось. Я ж не виноват, что хочется кушать». На что бы я потратил время?
Я бы пошёл по пирамиде Маслоу и просто все свои материалистические земные хотелки года за два-три удовлетворил. Попробовал всю еду, везде попутешествовал, где только мог. Прям перепробовал бы все грани эмоциональных ощущений.
Затем заперся в какой-нибудь библиотеке имени Ленина и прочитал все книги, если бы такая возможность была. Уверен, что мой образ мысли после прочтения книг и получения такого опыта изменился бы радикально. Уже лет триста на это, возможно, ушло бы.
И что бы я делал затем? Может быть, полетел в космос. Продолжил бы расширять физические границы, исследовать какое-то космическое пространство: вселенная, метавселенная, ещё что-то. Изучил бы книжки по созданию космических кораблей, теории относительности Эйнштейна и создал какой-нибудь огромный космический аппарат. Бороздил бы бесконечность, искал где-то во внешнем мире этот внутренний конец, внутренний финал жизни.
– Неожиданное для меня завершение твоего ответа – я почему-то думала, что ты будешь искать жизнь вне Земли, соседей по вселенной.
Как говорил Фрейд – это Эрос и Танатос. Даже если мы бессмертны, стремимся к смерти неосознанно. И у меня, в том числе, мысль в этом направлении движется.
– Ты смотрел фильм «Камон Камон»?
Да, это один из моих любимых фильмов.
– И моих тоже. В этом фильме девочка в интервью говорит, что если бы у неё была суперспособность, она бы ей не пользовалась. Мне очень близок этот подход, и тебе, как я поняла, тоже. А почему? Расскажи, пожалуйста.
Ты имеешь в виду разговор с девчонками в другом интервью о том, что суперспособности не нужны?
– Да.
Это же всё искушение. Мне близка философия не ограничивать внутренние желания, потому что я ощущаю, как они иногда просятся наружу. С другой стороны, мне хочется всё контролировать. Когда эти желания выходят из-под контроля, они начинают разрушать тот хрупкий баланс, к которому я стремлюсь всю жизнь.
Я вот съел два мороженых-рожка перед нашей встречей. Всё потому, что они лежали у меня в холодильнике, и особо не было смысла себя ограничивать. Зачем? Ну, могу себе позволить. И тут два варианта: либо тренировать волю, напрягаться и говорить себе: нет, стоп, два мороженых – это слишком, либо просто съесть оба. Это дополнительный внутренний конфликт, который не нужен.
То же самое со способностью: когда её нет, то у тебя и мысли об этом нет. И дополнительной внутренней борьбы нет. Можно пойти себе кашу овсяную с бананом приготовить. Любой суперспособностью можно быстро наиграться, и она превращается в рутину. Тебе нужно ещё какие-то дополнительные дилеммы решать. Хочется же упрощать всё. Потому что в простоте и есть гениальность, как мне кажется. Это такой дополнительный пинок под зад, который я бы не хотел иметь. Вот и вся причина.
– Какой персонаж, не считая Николая Ставрогина из «Бесов», до сих пор удивляет и заставляет пересмотреть собственные взгляды на жизнь и профессию?
Я думаю, что Вальтер из сериала «Убить Риту». Если говорить о взглядах на жизнь, то Вальтер для меня – гиперболизированный авантюризм. Во мне тоже есть эта частичка авантюрная, но у Вальтера она умножена на сто. В этом смысле персонаж помог мне порассуждать: а если этот авантюризм выкрутить на большие масштабы? В момент актёрской игры мне было интересно смотреть на мир и обстоятельства его глазами.
А что касается влияния на съёмочный процесс и понимания чего-то нового о нём – это работа с Машей Агранович, которую я постоянно упоминаю во всех интервью. Авантюризм, который присущ всем артистам проекта «Убить Риту», порождал какие-то замечательные вещи: совместный поиск локаций, ещё чего-то, высокая степень интеграции в кинопроизводство. Последнее больше всего меня удивило: насколько всё можно делать сообща.
Зачастую каждый отвечает за свой участочек, свой огородик. Это неплохо. У каждого есть своя зона ответственности. Но для меня открылась новая сторона кинопроизводства, когда собирается небольшая группа идейно заряженных людей, и все делают всё, при этом ответственно и уважительно друг к другу относятся. В итоге всё это приводит к большей эффективности.
– В интервью Собаке, после которого в тебя невозможно не влюбиться как в актёра и человека, ты говорил, что у Маши Агранович на съёмочной площадке отвечаешь за кураж. А какой ты в жизни и вне съёмочной площадки?
Я существую в режиме энергосбережения вне съёмочной площадки. Хотя, я сейчас немного обманываю и тебя, и себя. Только последние пару месяцев у меня выдались довольно спокойные. Я открыл свой барбершоп – подумал, что в свободное время надо чем-то ещё заняться.
Это о чём свидетельствует? Вряд ли о режиме энергосбережения, потому что энергия не сберегается, как мы могли выяснить опытным и эмпирическим путём (смеётся).
Чем мне нравится кинематограф – там можно свою куражистую часть выгуливать во всей красе. В повседневной жизни мне бывает грустно от того, что за выгул этой части тебя могут осудить, поэтому я более пристально за ней слежу. Хотелось бы не так сильно следить. В ней ничего плохого нет, просто она суперактивная, яркая. А люди могут как раз осуждать за яркость или ещё что-то. Меня это не сильно заботит, но я совру, если скажу, что осуждение и косые взгляды вообще никак не влияют.
Это как с суперспособностью – я просто её не проявляю, не говорю, что она у меня есть, чтобы не тратить ментальный ресурс на обработку последствий этой способности.
– Мудрый и рациональный подход. Я знаю, что ты перепробовал множество профессий, чтобы, скажем так, лучше познать актёрское мастерство. Сейчас ты упомянул барбершоп, а до этого хотел писать сценарии. Как продвигается написание сценариев? Уже появилась идея или история, которая зацепила?
Параллельно есть какие-то заметки, и они пишутся до сих пор. Написание сценариев для меня не в приоритете. Времени этому уделяется меньше, чем раньше, но всё равно какие-то процессы идут.
– А сколько уже работаешь барбером? Что тебе это даёт?
Я уже полгода стригу людей. Во-первых, это даёт мне просто огромный творческий бензин. Я узнаю множество историй от тех людей, с которыми работаю. Например, человек 12 лет в морге отработал. Были ещё инженер-геодезист, архитектор, спортсмен-триатлонист, гонщик, наездник на лошадях. Там таких историй наслушаешься (улыбается).
Я общаюсь с этими людьми и черпаю для себя какие-то вещи: их повадки, о чём они думают, как у них устроен быт. Я их просто расспрашиваю, и мне действительно интересно, как устроена их жизнь. Не то чтобы я специально выуживаю какие-то истории, нет. Таким образом я приобретаю дополнительные знания, которые можно привнести в какую-нибудь роль.
– Как долго думаешь стричь людей?
Пока останавливаться не планирую. В этом нет нужды. У меня сейчас умеренная съёмочная загрузка и много свободного времени. Я предпочитаю тратить его на стрижки и организацию процессов. Пока есть такая возможность, буду этим заниматься. Всякое бывает в жизни. Если мне начнёт это претить, займусь чем-нибудь другим.
– Что для тебя значит «успех» в профессии и в жизни?
Когда получается подойти к зеркалу, спокойно посмотреть на себя и сказать: «У меня всё есть. И то, что у меня есть, делает меня счастливым». Успех же – это не что-то статичное, а динамичное.
Сегодня, например, я расстраиваюсь и, к сожалению, не считаю себя успешным. Как будет вечером – я не знаю. Возможно, вечером я стану уже успешным человеком. Что-то поменяется в моём мировосприятии, и я почувствую успешность.
Может быть, это состояние, которое придёт ко мне сегодня вечером, продлится полгода-год, а может, 10 или 20 лет. Это очень непостоянная вещь. Сегодня успех есть, а завтра его нет.
Он зависит от конкретного человека. Ещё мы часто воспринимаем успех будто какую-то социальную регалию. Для меня он ближе к ощущению счастья. Ты здоров, у тебя есть какие-то деньги, есть работа, которая приносит тебе радость, есть планы. Я считаю, что это уже успех.
– А как ты представлял успех в начале карьеры?
Для меня успешность в начале карьеры измерялась количеством денег, работы и подписчиками в соцсетях.
Только со временем пришло текущее понимание, что это такое на самом деле.
– В одном из интервью ты говорил о том, что актёрскую профессию изначально выбрал из корыстных интересов и что потом сильно поплатился за это. Поделишься этой историей?
Самая главная и тяжёлая расплата – душевные муки, которые потом наступают. Короче говоря, становится очень обидно, что ты тратил время не на то, и сфокусирован был не на том, что по-настоящему ценно.
Сейчас уже воспринимаю это как определённый этап в жизни, такую ступеньку, которую я перешагнул, и, видимо, мне это зачем-то было нужно. Думаю, как раз для того, чтобы спустя время и опыт, прийти к тому пониманию, которое у меня сейчас есть.
Тот период, когда мне хотелось славы и денег, я вспоминаю не с горечью, а с радостью. Это было классное время (смеётся). Сейчас, конечно, всё поменялось. Так что какой-то прям истории нет. Просто сильно переживал по этому поводу.
– Какие самые неожиданные или парадоксальные вещи ты узнал о себе, благодаря актёрскому мастерству?
Самое главное и единственное открытие, которое я сделал, что человек – это спектр, а не набор качеств или чего-то ещё. Я перестал делить всё на хорошее и плохое. Нет ничего хорошего, ничего плохого тоже нет. Всё есть, как оно есть. Всё зачем-то нужно.
Вот такая философия у меня появилась, благодаря актёрскому делу.
Порой с этим бывает непросто, потому что хочется всё детерминировать и разделять. Но приходится жить с тем, что всё по-разному. Нужно только выбрать определённый угол зрения, и сразу же всё встанет на свои места.
В социальном устройстве обществу требуется деление. Как мне кажется, даже биологически наши организм и тело к этому склонны. Природой так устроено, что сутки делятся на день и ночь, и от этого уже выстраиваются наши циркадные ритмы.
Плюс, статичной системой управлять легче, чем динамичной. Это то, с чем я борюсь. У меня есть маленькое предприятие, там шесть человек находятся у меня в подчинении. С одной стороны, я иногда думаю: «Как же мне тяжело-то, господи». А с другой – задаюсь вопросом: как справляются люди, которые управляют огромными корпорациями или странами? Что у них творится в голове, как они к этому относятся и так далее.
Подобные примеры лишний раз приводят меня к мысли, что вся история про христианское «не суди». Не суди, потому что ты сам не оказывался в такой ситуации. Как только ты в ней окажешься, то к тебе придёт чувственное понимание.
– Что бы ты сказал самому себе сейчас, будучи в начале своего актёрского пути?
Я бы сказал: «Вот ты ссыкло, конечно!» (смеётся). Когда я был моложе, то был более отчаянным человеком, чем сейчас. Но я могу понять себя молодого. Всему своё время.
Те приколы, которые я исполнял 5-10-15 лет назад, тогда соответствовали моему возрасту. Все претензии молодого себя я понимаю и принимаю. Вместе с тем, я, как более взрослый и старый (улыбается), требую от себя молодого уважения к тому, что сейчас происходит, потому что это тоже имеет свои причины.
Так что да, я бы сказал: «Чего ты боишься? Делай давай! Да напрягись ты!» А я в настоящем ответил бы: «Блин, брат, я не могу, у меня нет ресурса. Я вообще уже устал. Посмотри, что делается, капец!» «Да меня вообще это не волнует, что хочешь давай!» Какую-то мотивационную речь бы толкнул (смеётся).
Понравился материал? Поделись с друзьями:
Похожие статьи:
